Перейти к содержимому

Фотография

Популяризация науки: от просвещения к мракобесию

  • Авторизуйтесь для ответа в теме
Сообщений в теме: 70

#61
Paulus

Paulus

    Завлаб

  • Резидент
  • PipPipPip
  • 132 сообщений

Похоже, что прогнозы В.Вахштайна и его уничтожающая критика движения "просвещенцев" и "борцов с мракобесием" были не только абсолютно точными, но и, в каком-то смысле, провидческими.

 

Один из самых активных и знаменитых "просветителей" С.Дробышевский теперь, без сомнения, должен поминаться не иначе, как с эпитетом "печально известный".

 

Его последние книги "Палеонтология антрополога" (1 и 2 части) подверглись уничтожающей критике, в том числе, палеонтологами и биологами:

 

https://paleonews.li...huravlev-review

 

https://elementy.ru/...iya_s_kolokolni

 

https://elementy.ru/...oy?from=rxblock

 

 

Книги были признаны откровенно вредными и не имеющими отношения к науке. Самое загадочное для меня - почему он не учел замечания рецензентов и полностью проигнорировал критику своих коллег по биологическому цеху?

 

Единственное объяснение - это то, что Дробышевский перенял тактику своего незабвенного кумира -  "великого и ужасного"  Р.Докинза, который, как известно, знаменит тем, что никогда не учитывает критику, предпочитая обзывать своих оппонентов трусами, неучами и заявляя, что их критика лишена обоснованности и аргументов.

 

Однако, нашлись ученые, которым эта необыкновенная легкость мышления Дробышевского уже стала видится просто дискредитацией науки.

 

Становимся ли мы свидетелями постепенного отторжения академической наукой примазавшихся к ней шарлатанов-докинзианцев? Время покажет, но я настроен скорее пессимистически. Вряд ли.

 

Докинзианство-просветительство - это большой бизнес, так просто бизнесы не сдают. И это идеология, которая обслуживает общее "полевение" академической науки, как у нас, так и на Западе.

 

Однако мне было интересно не столько очередное доказательство некомпетентности отечественного докинзианца Дробышевского в области палеонтологии, сколько недавно вышедшая лекция "Ученых против мифов". Все-таки я историк, да и философия и история науки мне давно интересны.

 

Мне показали ролик (не буду давать ссылку, чтобы не популяризировать эту ахинею, желающие без труда найдут), где Дробышевский, не то в университетской мантии, не то в поповской рясе ( ну прям отец Станислав!), перед набитым битком залом жаждущих просвещения докинзианцев рассказывает  о вреде страшного и мракобесного креационизма. Ну прямо батюшка, обличающий с амвона еретиков!

 

 

Собственно, то, что выступление будет не научным, Дробышевский сразу сам и сказал, помянув, что он продолжатель интеллектуальной традиции его родителей - пропагандистов научного атеизма.

 

Ну, научный атеизм - ну и ладно. Снесите ролик туда, где вся подобная продукция - от научного атеизма до научного коммунизма, неомарксизма, и прочих идеологических "измов", вкупе с разоблачениями происков жидо-масонов.

 

Но, помилуйте! При чем же здесь ученые, наука и какие-то мифы? Прав был Стивен Барр - первый президент Общества католических учёных США (2016), писавший, что научная статья или книга, в которой проводится апологетика атеизма, теизма или любой другой мировоззренческой системы, не имеет отношения к науке. Это идеология или, в лучшем случае, философия.

 

Но то, что я услышал далее, повергло меня просто в шок. Такого количества вранья, диффамации, бранных инвектив (в том числе и по отношению к своим коллегам ученым-теистам), откровенного невежества и мракобесия я не ожидал даже от Дробышевского...

 

Весь этот фонтан ахинеи я разбирать не буду, ограничусь лишь несколькими фрагментами. Тем паче, что в сети появилось уже много роликов, разбирающих всю эту чушь с тех или иных позиций.

 

Дробышевский показывает фото с портретом Б.Ф.Скиннера, известного американского психолога-бихевиориста и громкими заголовками "Религия у животных" и "Верующий голубь Б.Ф.Скиннера". Далее он утверждает, что религиозность была обнаружена Скиннером у голубей в ходе опыта, когда голубь получал угощение каждые 15 сек. Голубь совершал какое-то действие, кормушка открывалась, а затем голубь снова воспроизводил это движение, думая, что именно это движение и вызывает угощение.

 

Дробышевский с пафосом восклицает, что вот она - религия! Ведь голубь ошибочно полагает причинно-следственные связи, а это, де, как раз признак религии - неправильное объяснение этих самых связей.

 

Да? Но ведь и наука тоже находит причинно-следственные связи, и, более того, это ее главная задача. Выходит, что любая научная теория или опыт, которые неточно или вообще ошибочно устанавливают причинно следственные связи - это религия? Итак, К.Маркс - это религиозный деятель, сторонники теории флогистона или теплорода - религиозные жрецы?

 

А палеоантропологи, учившие нас стадиальной модели антропогенеза, ныне отвергнутой, как ошибочной, выходит, вливали в нас религиозный дурман?

 

Но дело даже не в том, что Дробышевский несет откровенную чушь. Дело в том, что про Скиннера он узнал, как видно, из видеоролика с выступлением Докинза, где тот говорит о религиозности голубей. У самого Скиннера нет никакой религиозности - у него употреблено слово "superstition", что означает "суеверие, примета,предрассудок, иррациональное, безосновательное верование". Речь идет, по сути, о дрессировке рефлекса, не более того.

 

Кроме того, при чем тут голуби? Животных более низкого ранга психолог считал необходимым изучать по характерной научной методологии - от простого к сложному, не отрицая, как бОльшую сложность человеческого поведения, по сравнению с поведением низших животных, так и не отрицая  связь человека с поведением животных. 

 

К чему тут вся эта ерунда про "рефлекс суеверности" у голубей? Ведь в работе "Наука и человеческое поведение"(1953) у Скиннера есть отдельная глава "Религия", где все подробно разобрано. Он писал так (извините за огромную цитату) :

 

 

Место религии в современной жизни не может быть ясно понято без рассмотрения некоторых процессов, которые используются вне сферы собственно религии для совершенно иных целей.Обычно такие термины, как "суеверие" и "магия", вызывают отвращение, поскольку обычно ассоциируются с эксплуатацией в корыстных целях или с неэффективным или плохо организованным поведением. Однако нет абсолютного различия между суеверным и несуеверным откликом. В эксперименте по условному рефлексу мы увидели, что однократное сочетание стимулов может привести к условному рефлексу. Нейтральный стимул, который просто сопровождает страшное событие, может впоследствии вызвать эмоциональную реакцию, и эффект может сохраняться в течение длительного времени, несмотря на повторные представления одного только нейтрального стимула.

 

В оперантном поведении единственный случай реакции, за которым следует подкрепляющее событие, может усиливаться, и эффект может сохраняться в течение длительного времени, даже если то же самое следствие никогда не повторится. Вербальное поведение особенно склонно демонстрировать такого рода "магию" из-за отсутствия механической связи между реакцией и подкреплением. Ребенок приобретает сложный словесный репертуар, который производит определенные эффекты. В процессе индукции он также проявляет вербальные реакции, которые не могут иметь больше, чем случайный "непреднамеренный" эффект. Успешно сказав людям остановиться, он может крикнуть "Стой!" мячу, катящемуся вне досягаемости. Хотя мы можем доказать, что его реакция не может оказать никакого влияния на мяч, тем не менее в природе поведенческого процесса реакция приобретает силу. Как мы уже видели, склонность к суеверному поведению неизбежно возрастает по мере того, как индивид становится более чувствительным к отдельным случайностям. Между случаем, который наблюдается только один раз в жизни индивида, и случаем, который  наблюдается неизбежно, существует континуум, который мы не можем резко разделить ни в какой точке, чтобы отличить "суеверие" от "факта". Например, мы можем "обвинить" кого-то в несчастливом событии, которое на самом деле не было результатом его поведения, хотя временная связь была такова, что можно утверждать случайность. - Если бы ты так не медлил, мы бы начали раньше, и несчастного случая никогда бы не случилось." Мы обвиняем его, чтобы изменить его будущее поведение—сделать его менее склонным к безделью, и мы достигаем этого, превращая несвязанное событие в эффективное наказание посредством определенных вербальных процессов. Мы используем это событие в качестве наказания, хотя на самом деле не устраивали непредвиденных обстоятельств. Это всего лишь короткий шаг к тому, чтобы претендовать на способность устраивать такие непредвиденные обстоятельства. Это основной принцип колдовства. Если контролируемый не будет вести себя согласно команде, контролер принесет ему неудачу. Угроза сделать это может быть столь же сильной, как и применение сопоставимого физического наказания.Мы также влияем на поведение других, используя случайные подкрепляющие последствия позитивного рода. - Видите ли, если бы вы не последовали моему совету, то пропустили бы этот приятный сюрприз." Это всего лишь короткий шаг к утверждению, что он способен опосредовать будущие позитивные подкрепления—уметь "приносить удачу"." Требование может быть использовано для того, чтобы побудить другого человека оказать услугу, заплатить деньги и т. д. Таким образом, чтобы продать поддельное устройство для обнаружения воды под землей, необходимо только установить утверждение, что с помощью этого устройства скважинный копатель будет усилен поиском воды. Талисманы удачи имеют экономическую ценность, когда их способность опосредовать положительное подкрепление становится убедительной для покупателя.Возможно, что такие эгоистичные практики далеки от практик организованных религиозных агентств, но те же самые методы, по-видимому, являются примерами.

 

Контроль, определяющий религиозную деятельность в самом узком возможном смысле, проистекает из предполагаемой связи со сверхъестественным, посредством которой эта деятельность организует или изменяет определенные непредвиденные обстоятельства, связанные с удачей или неудачей в ближайшем будущем или вечным блаженством или проклятием в будущей жизни. Такой контролирующий орган состоит из тех, кто способен обосновать свои притязания на власть сверхъестественного вмешательства. Агентство может состоять из одного человека, такого как племенной знахарь, который прибегает к демонстрации магии, чтобы доказать свою способность приносить удачу или неудачу, или хорошо организованной церкви с документальным доказательством того, что власть вмешиваться в организацию подкрепляющих обстоятельств была возложена на него сверхъестественной силой. Здесь мы имеем дело не с фактической структурой агентства и не с внутренними методами контроля, которые делают его эффективным инструментом, а с практикой, с помощью которой оно контролирует членов группы.

 

 

И далее:

Основной метод религиозного контроля -это расширение группового и государственного контроля. Поведение классифицируется не просто как "хорошее" и "плохое" или "законное" и "незаконное", но как "моральное" и "аморальное" или "добродетельное" и "греховное"." ...

 

Традиционные описания Рая и Ада олицетворяют позитивное и негативное подкрепление. Эти особенности варьируются от культуры к культуре, но сомнительно, чтобы какое-либо известное положительное или отрицательное подкрепление не использовалось. ....

 

Ад, с другой стороны, представляет собой совокупность отвращающих стимулов, которые часто были образно изображены. В дантовском Аду, например, мы находим большинство негативных подкреплений, характерных для социальной и несоциальной среды. Не хватает только электрошока психологической лаборатории. Подкрепления, изображаемые в Раю и Аду, гораздо более могущественны, чем те, которые поддерживают "хорошее" и "плохое" этической группы или "законное" и "незаконное" правительственного контроля, но это преимущество в некоторой степени компенсируется тем фактом, что они фактически не действуют при жизни индивида. Сила, достигаемая религиозным агентом, зависит от того, насколько эффективно обусловлены определенные словесные подкрепления—в частности, обещание Рая и угроза Ада. Религиозное образование способствует этой силе, соединяя эти термины с различными обусловленными и безусловными подкреплениями, которые по существу являются теми, которые доступны этической группе и правительственным учреждениям. Отношения между агентом и коммуникантом, или между Богом и человеком, часто становятся более эффективными, если их характеризовать как  привычные мирские отношения - такие,  как отношения между отцом и его сыновьями, королем и его подданными или военачальником и его людьми—где опять-таки первичные подкрепляющие обстоятельства не сильно отличаются от тех, которые используются в этическом и правительственном контроле.В реальной практике угроза изгнания с Небес или отправки в Ад ставится в зависимость от греховного поведения, в то время как добродетельное поведение приносит обещание Рая или освобождение от угрозы Ада. Последнее - особенно мощная техника. Агентство наказывает греховное поведение таким образом, что оно автоматически порождает состояние отвращения, которое индивид описывает как "чувство греха"." Затем агентство обеспечивает выход из этого отвратительного состояния через искупление или отпущение грехов и, таким образом, способно обеспечить мощное подкрепление благочестивого поведения.

 

 

(далее Скиннер говорит о различных иных видах религиозного контроля, стимуляциях и мотивациях)

 

Многие религиозные организации не претендуют на то, чтобы вмешиваться в организацию подкреплений. Агентство может принять существование сверхъестественных подкрепляющих событий—например, Рая и Ада—но может претендовать только на то, что может предписать курс действий, от которого они зависят. Говорят, что достижение Рая или Ада зависит только от поведения отдельного человека. Агентство контролирует коммуниканта не путем манипулирования непредвиденными обстоятельствами подкрепления, а путем повышения эффективности определенных реальных или заявленных непредвиденных обстоятельств. Тогда его методы напоминают методы советника  или учителя. Такой орган состоит из тех, кто утверждает свои права на знание такого образа жизни и кто осуществляет эти права в целях контроля.Тем не менее, другие религиозные организации вообще не апеллируют к сверхъестественным событиям. Их методы едва ли можно отличить от методов этической группы. Агентство просто способствует этическому контролю, поощряя хорошее поведение и препятствуя плохому. Он действует как советник или учитель, демонстрируя определенные непредвиденные обстоятельства между "хорошим" или "плохим" поведением и естественными последствиями. Устанавливается образ жизни, который "приносит свою собственную награду."  Членство в этом третьем типе агентств часто не имеет четкого определения.
 

Поведение, которое попадает под религиозный контроль, зависит от типа деятельности. Для знахаря, который использует свою магию для собственного возвеличивания, "благочестивое" поведение-это просто любое поведение, которое подкрепляет его выгоду. С другой стороны, хорошо развитая религиозная организация, получающая большую часть своей власти от группы, может управлять ею в соответствии с групповой практикой. Он работает в согласии с этическим контролем в подавлении эгоистичного, в первую очередь усиленного поведения и в укреплении поведения, которое работает на благо других. Однако контроль обычно гораздо более жесткий, чем тот, который осуществляется группой.
Переменные манипулируются в этическом контроле из-за некоторой текущей угрозы благополучию члена группы, но религиозное агентство поддерживает свою практику в соответствии с более устойчивыми критериями добродетельного и греховного поведения. Там, где еда и питье могут быть ограничены этическим подкреплением только тогда, когда они работают на сиюминутный ущерб другим, религиозный контроль может установить гораздо более узкие пределы, классифицируя обжорство как смертный грех, а воздержание как кардинальную добродетель. Там, где сексуальное поведение контролируется группой в основном в определенных конкурентных ситуациях, религиозная организация может поощрять целомудрие и безбрачие как общую программу и может терпеть сексуальное поведение даже в браке только с целью продолжения рода.

 

Стяжательское или собственническое поведение, которое приводит к групповому возмездию только в конкурентной ситуации и в других местах классифицируется как хорошее, может быть полностью подавлено, независимо от обстоятельств, религиозной организацией, которая требует обета бедности или предписывает коммуниканту не собирать сокровища на земле. Хвастливое поведение фарисея, встречающее лишь умеренное групповое порицание, подавляется в пользу смирения и скромности. Крайность этой формы религиозного контроля видится в подавлении поведения самосохранения в пацифистских философиях, актах мученичества и умерщвлении плоти. С другой стороны, поощряется поведение, которое приносит пользу другим.

 

Любовь или милосердие как склонность к благосклонности к другим поощряется, и причастнику напоминают, что он является хранителем своего брата и должен отдать все, что у него есть, бедным. Религиозный агент обычно устанавливает репертуар послушания для будущего использования, и он также может установить чрезвычайно мощный самоконтроль, чтобы гарантировать меру контролируемого поведения в отсутствие религиозного агента. Последнее является одним из следствий акцента на наказании. Поскольку контроль часто осуществляется более мощно, чем группой, религиозное сознание или суперэго часто говорит более громким голосом, чем этическое. Иногда предписываются крайние меры самоограничения. Индивид может ограничивать себя в еде, входить в периоды поста, заниматься определенными упражнениями или принимать определенные позы, принимать определенные лекарства—и все это из-за изменения его склонности к добродетельным или греховным поступкам. Самоконтроль через манипуляцию стимулами-обычное дело. "Искушение" (часто олицетворяемое в религиозной литературе как Сатана) охватывает все стимулы, ведущие к греховному поведению. "Борьба с дьяволом", по-видимому, описывает конфликт между контролируемыми и контролирующими реакциями.

https://www.bfskinne...manBehavior.pdf

 

 

Я не буду сейчас говорить, что бихевиоризм подвергся серьезной критике со стороны других направлений. Дело не в этом.

 

Дело в том, что Скиннер рисует сложную картину стимулов, мотиваций, контроля и результатов, которые ими достигаются. И такие же различные цели религиозного контроля. И конечно же, здесь  нет даже намека на ту белиберду, которую транслирует в массы наш "просветитель".

 

Скиннер вообще не ставит необходимым условием для религии наличие "суеверия", резко отличного от факта. Тем более он далек от того, чтобы объяснять религию как суеверие, возникающее при желании повторить положительный стимул.

 

Итак, Дробышевский Скиннера не читал и не понимает. Это  даже не упрощение, а просто перевирание.

 

Далее мысль Дробышевского мчится с легкостью необыкновенной.

 

Оказывается, что шимпанзе религиозны! Не верите? Вот вам опыт: обнаружены дикие шимпанзе, которые совершают странные действия - когда никого нет вокруг, они скачут и кидают  камень в дупло.

 

Вот она - религия! Дробышевский радостно заключает, что это, конечно же, она - зловредная религия. Ведь действия абсолютно бессмысленны, их никто не видит, никакого практического смысла в них нет. Это, как он полагает, родовой признак религии....

 

Не пареная ли репа в голове у антрополога? Если одной из черт религии является бесполезность и непрактичность, то под религиозность можно подогнать кучу всего разного - от ношения дорогих ювелирных украшений, курения до футбольных  болельщиков и рисования картин.

 

Впрочем, а почему антрополог решил, что действия бесполезны? Они, возможно, бесполезны для Дробышевского, но имеют смысл для шимпанзе...

 

Видимо, поняв, что это даже для него слишком ахинейно, "просветитель" пошел напопятную и сказал, что, де, ну это и не совсем религия, но что-то такое там есть, остается...

 

Мне вспомнился в связи с этим бородатый анекдот:

 

- Мойша, ты к нам больше домой не ходи, а то последний раз был, у нас серебряные ложки пропали...

 

- Как так?! Это не я! Я не мог! Я не брал!

 

- Ну ложки-то мы потом нашли. Но осадочек остался...

 

Не знаю, надо ли продолжать дальше?... И риторический вопрос: станет ли лауреатом "просветительской" премии ВРАЛ в этом году сам Дробышевский? Заслужил, заслужил, дорогой!...

 

Но не дождемся... Ворон-просветитель ворону-просветителю глаз не выклюет.


  • Vadim Sharov это нравится

#62
Vadim Sharov

Vadim Sharov

    Завлаб

  • Модераторы
  • 4 275 сообщений

Очень интересный текст. Особенно после массовой рассылки Текстов Докинза и Маркова, как полезной и неполживой во всех смыслах  неполживости литературы.



#63
Vadim Sharov

Vadim Sharov

    Завлаб

  • Модераторы
  • 4 275 сообщений

Мне одному кажется, что объяснить кидание камней в дупло, это не религия, а анти змеиная акция, закрепленная поведенческим рефлексом? 



#64
Paulus

Paulus

    Завлаб

  • Резидент
  • PipPipPip
  • 132 сообщений

Мне одному кажется, что объяснить кидание камней в дупло, это не религия, а анти змеиная акция, закрепленная поведенческим рефлексом? 

Вполне возможно. Объяснений тут может быть множество - вплоть до получения удовольствия от некоей игры. Только к религии это не имеет отношения.

 

Кстати, далее в ролике Дробышевский повторяет избитое утверждение о независимости морали и нравственности от религии. Но если читать Скиннера, то оказывается, что религиозные организации осуществляют эффективный контроль над поведением своего адепта, ставя определенные цели, служащие групповому благу. Если мораль и нравственность не зависят от религии или этического/философского учения, то к чему этот контроль и подкрепляющие стимулы? Они просто бесполезны.

 

В том -то и дело, что Скиннер трактует религиозные представления как мощный подкрепляющий стимул для поведения.  Как он пишет, более мощный, чем этические представления.


  • Vadim Sharov это нравится

#65
Vadim Sharov

Vadim Sharov

    Завлаб

  • Модераторы
  • 4 275 сообщений

ЕМНП Марков в сврей теории религии как средства отбора человеческих популяций связывал мораль и нравственность связанными с отбором. Таки Марков религиозный мракобес по мнению главного просветителя? 



#66
Paulus

Paulus

    Завлаб

  • Резидент
  • PipPipPip
  • 132 сообщений

Только-только я опубликовал пост об ахинее про религию от «просветителей», как в блоге католического философа-неотомиста Эдварда Фесера появились интересные размышления, которые, как мне кажется, будут небезынтересны всем:  http://edwardfeser.b...s-religion.html

 

Он рассуждает о том, что есть религия, и какова демаркация собственно религии от всего другого, что может её напоминать. И хотя, на первый взгляд, с биологией тут прямой связи, как кажется, нет, но вопросы, которые там рассматриваются, все же имеют прямое отношение к истории науки.

 

Приведу его текст с незначительными сокращениями. Мои комментарии даны курсивом.

 

Что такое религия?

 

Вопрос, как известно, спорный. Рассмотрим следующее определение из «Словаря схоластической философии» Бернарда Уэллнера:

 

1. сумма истин и обязанностей, связывающих человека с Богом; 2. личная вера и поклонение по отношению к Богу. Религия включает в себя вероучение, культ и кодекс.

 

Под “вероучением” Уэллнер имеет в виду систему доктрин. “Культ” в этом контексте имеет отношение к системе ритуалов, связанных с поклонением и тому подобным. Упомянутый “кодекс” имеет отношение к системе моральных принципов. Итак, определение говорит нам, что доктрины, ритуалы и моральные принципы являются одними из ключевых элементов религии.

 

Возможно, некоторые будут придираться к этой части, хотя можно с уверенностью сказать, что все наиболее известные примеры религий включают некоторые доктринальные, ритуальные и моральные компоненты, даже если некоторые религии подчеркивают некоторые из них больше, чем другие. Но стандартное возражение против такого рода определений связано с упоминанием Бога. Ибо разве нет религий (таких, как буддизм), в которых понятие Бога не фигурирует или даже отвергается?

 

В свете таких соображений в наши дни принято определять религию более широко, чтобы включить в нее нетеистические религии. Хитрость тут заключается в том, чтобы избежать настолько широкого определения этого термина, чтобы оно включало в себя вещи, которые на самом деле не являются религиями. Желаемая золотая середина была бы чем-то подобным следующему определению из книги «Слова мудрости. Философский словарь для вечной традиции» Джона Карлсона:

 

Совокупность верований, отношений и действий, посредством которых люди объединяются или считают себя объединенными в сферу трансцендентного (часто, хотя и не всегда, с акцентом на Абсолютное Бытие или Бога).

 

Идея здесь заключается в том, что, хотя не все религии утверждают существование Бога, все они утверждают, что существует некая реальность, превосходящая материальный мир. Взгляд, отрицающий любую такую трансцендентную реальность (например, сциентизм в его позитивистской или научно-реалистической форме), не подпадает под правдоподобное определение «религии». Это кажется достаточно разумным. Например, как бы мы ни излагали буддийские понятия, такие как карма, нирвана и т. д., они, вероятно, никогда не будут выражены в терминах, приемлемых для Рудольфа Карнапа или Алекса Розенберга (философы-неопозитивисты, логики и философы науки).

 

Номинальное или реальное определение?

 

Несмотря на сказанное, на самом деле вовсе не следует, что определение Уэллнера неверно. Ибо это отчасти зависит от того, какое определение мы ищем. Философы-схоласты проводят различие между номинальными и реальными определениями. Номинальное определение стремится запечатлеть, как люди используют определенное слово, тогда как реальное определение стремится запечатлеть природу реальности, к которой относится это слово. Поэтому, предположим, я попрошу вас дать определение термину «вода».  Я мог бы попросить вас объяснить, как термин “вода” используется носителями английского языка – в этом случае вы могли бы ответить, что он используется для обозначения прозрачной жидкости, которая заполняет озера и реки и т. д.

 

Но вместо этого я мог бы спросить вас о том, что это означает как реальное вещество, вода (называем ли мы его “вода”, “вассер”, “аква” или как – то еще) - в этом случае вы могли бы обсудить его химический состав и тому подобное.

 

Так вот, номинальные определения по существу являются описательными. Они пытаются объяснить нам, как люди на самом деле используют слова. Могут быть определенные нормативные последствия в той мере, в какой мы стремимся отслеживать фактическое использование. Мы можем обнаружить, что то, как мы используем определенное слово, противоречит преобладающему в настоящее время употреблению и, следовательно, “неправильно”, но если критическая масса людей начнет использовать этот термин уже таким образом, то это будет уже не неправильным, а просто альтернативным использованием.

 

Реальные определения, напротив, представляют собой, по сути, нормативный характер. Они не пытаются захватить фактическое использование, даже когда они не находятся в конфликте с ним. Опять же, они пытаются уловить природу или сущность самой реальности, которая не меняется с изменениями в использовании. И в этом есть объективный факт, даже если нет объективного факта о том, как следует использовать слово (рассматриваемое просто как последовательность букв или фонем). (Анти-эссенциалистские взгляды часто опираются на ошибочное смешение реальных определений и номинальных – как будто изменение в употреблении слов может изменить саму реальность. На самом деле, самое большее, что он может сделать, - это запутать наше мышление о реальности.)

 

Теперь, чтобы оценить определение, подобное определению Уэллнера, нам нужно сначала узнать, имеет ли он в виду его как номинальное или как реальное определение. Рассматриваемое как номинальное определение, оно действительно было бы ущербным именно в описанном смысле, поскольку люди используют термин “религия” для обозначения нетеистических систем верований, а также и  теистических.

 

Но Уэллнер, конечно, не это имел в виду. Скорее, он, как схоласт и католик, пытался уловить объективную реальность, стоящую за явлениями, которые мы называем «религией». Он, вероятно, сказал бы, что в свете того факта, что Бог существует и что мы по своей природе ориентированы на поиск и поклонение Ему, религия возникает в различных культурах как побочный продукт этой естественной тенденции. Как и все остальное в природе, эта тенденция подвержена искажениям и разочарованиям. Иногда наши религиозные наклонности могут быть направлены на неподобающий объект, как в идолопоклоннических или нетеистических религиях. Иногда они могут быть совершенно подавлены, как в атеизме. Но естественная склонность к Богу все равно присутствует и должна служить основой для любой попытки дать реальное определение религии.

 

Естественно, что реальное определение такого явления, как религия, неизбежно будет спорным. Но это не является сколько-нибудь серьезным возражением против такого определения, чтобы можно было указать, что оно не соответствует в точности фактическому употреблению.

 

Рассмотрим другой пример. Маркс лихо заявил: «Религия-это вздох угнетенного существа, сердце бессердечного мира и душа бездушных условий. Это опиум для народа». Предположим, это подразумевалось как определение религии. Я, конечно, думаю, что это неправильно. Но было бы глупо возражать: «Маркс, на самом деле люди используют этот термин не так. Большинство людей не считают религию аналогом наркотика, который позволяет им справляться с угнетающими социально-экономическими условиями». Маркс, конечно, это прекрасно понимал. Он занимался не лексикографией, а тем, что считал своего рода научным объяснением той функции, которую религия выполняет в социально-политическом порядке. Он считал, что независимо от того, что люди думают о религии, объективно истинное объяснение того, почему она существует, заключается в том, что она помогает укрепить существующий экономический порядок, примиряя людей с более жесткими аспектами этого порядка.

 

Это функциональное объяснение, такое же, как объяснение, которое биолог мог бы дать органу тела, – и такое же, как объяснение Уэллнера, хотя он и Маркс приписывают религии совершенно разные функции (в случае Уэллнера она функционирует, чтобы ориентировать нас определенным образом на Бога, а в случае Маркса она функционирует, чтобы ориентировать нас определенным образом на установленный экономический порядок). И точно так же, как биолог может апеллировать к функции органа, давая его реальное определение, Уэллнер и Маркс апеллируют к функции, которую они приписывают религии, давая ее реальное определение.

 

Я думаю, что определение Уэллнера  оказывается правильным, а Маркс ошибается, но это отдельный вопрос. Дело опять же в том, что нам нужно знать, какого типа определение предлагает теоретик, прежде чем мы сможем оценить его, и что в случае реального определения упускается из виду, что определение не соответствует в точности фактическому употреблению (иначе говоря, реальное определение пытается определить суть, сущность предмета в тех или иных понятиях и терминах, в отличие от номинального, которое просто описывает его, как видимый внешне  и общеупотребительный факт).

 

Религии или философии?

 

Но есть еще одна потенциальная проблема со стандартным возражением против таких определений, как у Уэллнера, даже если такие определения рассматриваются как номинальные, а не как реальные. Ибо, почему мы должны считать такие примеры, как буддизм, религиями в первую очередь? Ну, вы можете ответить, что все так делают. Но тут есть одна проблема.

 

Предположим, что предполагаемый контрпример, поднятый против определения Уэллнера, был бы эпикурейством, а не буддизмом. То есть, предположим, критик сказал бы: «Вы не можете определить религию вообще в терминах поклонения Богу или богам, потому что эпикурейство не включает поклонение Богу или богам». Защитник этого определения, несомненно, ответил бы, что эпикурейство – это, прежде всего, не религия, а философия, так что оно не является подлинным контрпримером.

 

Но почему бы не считать это религией? В конце концов, даже если поклонение богам в нем не фигурирует, существование богов существует, по крайней мере, в той мере, в какой оно не отрицается. Таким образом, возможно существование некоего «трансцендентного царства». Конечно, это особое «трансцендентное царство» не играет никакой роли в нравственной жизни эпикурейца, так что это может считаться доводом в пользу того, чтобы не считать эпикурейство религией. Но теперь рассмотрим пример стоицизма. Здесь мы также имеем нечто вроде трансцендентной реальности – божественного логоса или мировой души, – и правильная ориентация на нее играет определенную роль в нравственной жизни стоика. Однако и стоицизм обычно классифицируется как философия, а не религия.

 

Теперь кто-то может сделать вывод: «Хорошо, тогда, возможно, нам следует классифицировать эти системы как религии, а не философии». Но почему бы вместо этого не заключить, что буддизм тоже, в конце концов, не религия, а скорее философия? Правда, у него есть аспекты, которые обычно напоминают скорее религию, чем философию, такие, например, как определенные ритуалы. Но почему бы просто не сказать, что это философия, с которой стали ассоциироваться определенные религиозноподобные элементы, так же, как и в марксизме (с его культами личности в таких случаях, как сталинская и маоистская версии марксизма)?

 

Дело в том, что диапазон фактического употребления термина «религия» представляется несколько произвольным. Люди на самом деле не применяют его к четко разграниченному набору явлений, а скорее таким образом, чтобы отразить критерии, которые в лучшем случае являются свободными и, возможно, даже непоследовательными. По номинальным определениям, когда мы сталкиваемся с их использованием, которое является произвольным или непоследовательным, мы предлагаем условное определение, чтобы ужесточить использование, по крайней мере, для какой-то конкретной цели (как в юридическом контексте). И вы могли бы прочитать определение, подобное определению Уэллнера, таким образом. Кто-то может сказать: «Конечно, мы не используем слово «религия» только для обозначения систем, в которых есть вера в Бога или богов. Но с другой стороны, обычное использование этого термина - это все равно беспорядок. Я предлагаю реформировать существующее употребление, ужесточив его и переведя системы, не связанные с поклонением Богу или богам, в категорию «философии».

 

Может, это хорошая идея, а может, и нет. Но дело в том, что фактическое использование термина «религия» на самом деле достаточно беспорядочно - так, что даже рассматриваемое как номинальное определение, определение, подобное определению Уэллнера, не может быть резонно отклонено слишком поспешно на основе предполагаемых контрпримеров. Ибо контрпримеры могут отражать проблему с фактическим использованием, не меньшую, чем сама проблема с определением.

 

Изобретение «религии»

 

Эти проблемы неудивительны, учитывая историю их использования. Ибо, как часто отмечают исследователи религии, категория «религия», как мы понимаем ее сегодня, на самом деле является современным изобретением. Книга Брента Нонгбри «До религии: История современной концепции» - полезное исследование. Как указывает Нонгбри, сегодня мы склонны думать о «религии» в противовес «светским» вопросам, как будто это две четко разграниченные сферы человеческой жизни. Но это изобретение современных европейцев, и, действительно, артефакт протестантского противоборства с  католицизмом и эпохи Просвещения. Незападное и предмодерновое западное мышление по этому вопросу не проводило такого различия.

 

Правда, существовали такие различия, как различие между Церковью и государством, между духовной и мирской сферами. Но эти различия очень отличаются от современных «религиозных» и «светских» различий. Конечно, как я уже говорил в другом месте, идея Церкви и государства как четко разграниченных институтов с отличительными функциями является центральной для христианства, хотя и чуждой таким религиям, как ислам. Но это не означало отделения Церкви от государства, так же, как тот факт, что душа и тело являются различными и четко разграниченными аспектами человеческой природы, не означал, что тело может существовать отдельно от души.

 

В обычной человеческой жизни у нас есть множество забот – что есть на ужин, как зарабатывать на жизнь, куда отправлять детей в школу, за кого голосовать, как починить машину и так далее. И у нас также есть заботы о том, чтобы быть правильными с Богом, поступать правильно с нашими собратьями по вере и так далее. Никто не думает, что тот факт, что эти перечисленные проблемы  очень различны по своей природе, подразумевает, что существуют четко разграниченные и герметически закрытые сферы - такие как «кулинарная», «экономическая», «образовательная», «автомобильная» и т. д. И это все можно или нужно держать совершенно отдельно. Никто не призывает к «отделению экономики от государства» или «отделению автомобильной промышленности от государства».  Это было бы, конечно, смешно. Однако современные западники делают вид, что «религиозное» - это некая четко разграниченная и герметически закрытая сфера, аспект человеческой жизни, который может (и, по мнению многих, должен) осуществляться отдельно от тех других аспектов, которые являются чисто «светскими». Эта концепция религии, как указывает Нонгбри, является современным изобретением.

 

Как она возникла? Чтобы понять это, мы должны начать с рассмотрения набора установок, которые, по словам Нонгбри, были заменены. Во – первых, хотя термин «Европа» является древним, средневековые европейцы не концептуализировали себя как «европейцев» - это сама по себе современная секулярная категория. Скорее, они думали о своей родине как о христианском мире или как о христианской республике. И они не говорили о различных «мировых религиях». Скорее, такие группы, как манихеи и мусульмане, были классифицированы как еретики, поскольку они разделяли некоторые верования, общие с христианами, но отвергали другие и (с точки зрения христианства) искажали те, которые они разделяли. А те, кто поклонялся богам, подобным греческим и римским, были классифицированы как язычники, чьи божества на самом деле были демонами.

 

Другими словами, вопросы «религии» осмысливались с чисто христианской точки зрения. Однако  Нонгбри чрезмерно  все упрощает. С самого начала христиане признавали категорию естественной теологии, с помощью которой язычники были способны к некоторому несовершенному познанию истинного Бога. Тем не менее, он прав, говоря, что они приняли христианство как нормативное, и, конечно, не концептуализировали его, как один из вариантов, наряду с другими, на шведском столе  «мировых религий». И дело не в том, что они считали это лучшим или даже правильным вариантом. Дело в том, что они вообще не думали о вариантах. В частности, они не мыслили в терминах «религий», как современные люди не думают о физике, астрологии, иглоукалывании, знаниях о Звездном пути и т. д., как о ряде различных возможных «наук», из которых физика является лучшей или правильной. Скорее, они мыслили в терминах существования (а) истины о Боге и его отношении к человеческому роду и (б) больших или меньших отклонений от этой истины.

 

Но затем пришел протестантизм, который разрушил этот единый взгляд на дело. И это произошло не только на интеллектуальном уровне, но и на практическом и политическом – настолько, что продолжением Реформации стали десятилетия войны. Такие мыслители, как Джон Локк, полагали, что политическое решение проблемы восстановления мира будет заключаться в том, чтобы отодвинуть теологические разногласия в область частных мнений, которые не должны иметь никакого влияния на общественные дела и поэтому могут быть спокойно терпимы в той мере, в какой они отделены от политики. И в этом, утверждает Нонгбри, заключается происхождение концептуализации «религии» как своеобразной сферы субъективной веры, изолированной от «секулярного».  Я бы добавил, что этому «субъективизму» религии способствовало сильное фидеистическое напряжение (автор имеет в виду опору  исключительно на одну только  субъективную веру) в протестантизме, враждебное понятиям естественного права и естественной теологии.

 

Затем произошло то, что эта раздробленная концепция «религии» была спроецирована западными людьми после Просвещения и  на остальной мир. Западные ученые стали рассматривать найденный в Индии древний и сложный набор философских идей, поклонений различным божествам, моральных установок, социально-политических институтов и т.д., искусственно скрепленным  воедино - как будто бы все эти части составляли единую систему, а затем налепили ярлык «Индуизм» на эту воображаемую систему.

 

Они сделали бы то же самое и  с «буддизмом», «конфуцианством» и т. д., а затем объявили бы, что все эти различные «мировые религии» являются примерами какого-то общего явления, называемого «религией» вообще.  Затем они рассматривали ныне несуществующие наборы практик и идей прошлого, собирали их вместе и классифицировали как различные примеры «древних религий», дальнейшие разновидности того же общего феномена «религии».  И опять же, это общее явление понималось как своеобразная, субъективная вещь в своей собственной сфере, лишь условно связанной с политикой, моралью и со всей остальной человеческой жизнью – хотя идеи и практики, о которых идет речь, никогда не понимались таким образом, за пределами воображения постпротестантов, постпросвещенных западных людей.

 

Теперь можно спорить о том, действительно ли разграничения различных так называемых «мировых религий» столь произвольны, как предполагают такие авторы, как Нонгбри. Я думаю, что мы должны быть осторожны и  не преувеличивать. Тем не менее, есть некоторая нетривиальная степень произвола в том, чтобы произвольно характеризовать «религию» вообще как некую особую и субъективную сферу, отделимую от остальной человеческой жизни, как это рефлексивно склонны делать сейчас современные западные люди.

 

Риторика «религии».

 

Причина, по которой эта характеристика сохранилась, та же, что и причина, по которой она была впервые введена ранними современными мыслителями, такими, как Локк. Она служит политическим и полемическим целям. Это риторическое оружие, с помощью которого определенные идеи могут быть поставлены в политически и/или интеллектуально невыгодное положение.

 

Подумайте, например, о двойном стандарте, который многие современные академические философы применяют к аргументам в пользу существования Бога. Любая другая философская идея, какой бы безумной она ни была, – например, что материальный мир – это иллюзия, что сознания на самом деле не существует, что детоубийство и эвтаназия оправданны, что различие между полами-это просто социальная конструкция, что иметь детей может быть морально неправильно и т. д. – принимается, как достойная обсуждения, достойная, чтобы ее выслушали, даже если мы в ней не уверены. Но если философ приводит аргумент в пользу существования Бога,  то, по крайней мере, во многих академических кругах, каждая бровь немедленно поднимается, каждый глаз закатывается, и все вокруг ухмыляются – как будто такой философ только что пустил газы или предложил надеть шляпу из фольги, чтобы защититься от чтения мыслей.

 

Это, с исторической точки зрения, чрезвычайно странно и своеобразно. У таких выдающихся мыслителей, как Платон, Аристотель, Плотин, Августин, Авиценна, Ансельм, Аль-Газали, Маймонид, Фома Аквинский, Скот, Суарес, Декарт, Лейбниц, Кларк и др., можно найти аргументы в пользу существования Бога, которые занимают не меньшее место в их мышлении, чем любые другие аргументы, приводимые ими в пользу выводов метафизического, эпистемологического или этического характера. Нет абсолютно никаких объективных причин относиться к этим аргументам с меньшим интересом и уважением, чем ко всему остальному, что они говорят. И это было признано всеми еще несколько десятилетий назад. Но в последние десятилетия те, кто не проявляет особого интереса к философии религии, часто не только пренебрегают такими аргументами, но и относятся к ним как к второсортным, к которым не относятся другие философские идеи и аргументы.

 

Причина этого, я бы предположил, связана с гегемонией современной идеи о том, что «религия» - это особая и субъективная сфера, не имеющая существенной связи с остальной человеческой жизнью. Это заставляет людей рефлексивно относиться с подозрением к любому аргументу в пользу религиозного вывода, каким бы изощренным и тонким он ни был, как если бы он был «на самом деле» «ничем иным, как» упражнением в рационализации. Таким образом, мы имеем абсурдную ситуацию, когда философ может давать небрежные, ничтожные аргументы для самых морально развращенных выводов, и никто никогда не должен думать: «Хм, я думаю, что выслушаю это, но стоит задаться вопросом, а не пытается ли он просто оправдать то, что он извращенец.”  Но если, скажем, философы Алекс Прусс или Роб Кунс представляют теистическое доказательство, независимо от того, насколько оно строгое, косвенное ad hominem (переход на личности вместо аргументации) внезапно становится решительным опровержением: «О, да ладно, мы все знаем, что он просто пытается рационализировать свои религиозные предрассудки!»

 

Или подумайте о риторической игре, в которую играют «новые атеисты», чтобы поставить под сомнение рациональную и моральную достоверность общего феномена «религии».  В качестве репрезентативных образцов «религии» будут объединены чрезвычайно разнообразные идеи, практики и люди, такие, как: томистская метафизика, сола фиде (протестантский принцип оправдания одной верой), обращение со змеями (секта, верящая, что божественное избранничество проверяется отсутствием вреда от укусов ядовитых змей), Дзен-буддизм, джихадисты, Трезубцевая месса, онтологическое доказательство Геделя, культ Небесных врат (уфологическая секта, верившая, что Земля – это инкубатор для выращивания душ инопланетянами для переселения их  в лучшие миры, и совершившая коллективное самоубийство во главе с лидером), скандинавские боги, шесть школ индийской философии, Лао-цзы, Джимми Сваггарт, папа Святой Пий X, Кирк Камерон, Дипак Чопра, Ади Шанкара, Джозеф Кэмпбелл, Аверроэс и т. д. (автор перечисляет совершенно разных, в том числе и скандально известных, религиозных проповедников, гуру, философов, исследователей  мифов и религии и т.д.) Более неловкие и скандальные вещи в списке должны заставить нас усомниться в достоинстве и других (именно к такой аргументации «сваливания в одну кучу» прибегают атеистические публицисты  Докинз, Хитченс, Харрис и др.).

 

Но вы можете играть в эту же риторическую игру с любым предметом, чтобы придать ему сомнительный вид. Допустим, в качестве репрезентативной выборки «науки» и «ученых» мы приводим следующий список: общая теория относительности, теория флогистона, теория калорий, периодическая таблица, докоперниковская астрономия, френология, лысенковщина, квантовая механика, парапсихология, эволюция Ламарка, эволюция Дарвина, Поль Дирак, Руперт Шелдрейк, Альфред Вегенер, Иммануил Великовский и др. (автор довольно изящно прибегает к такому же приему - среди перечисленных имен, как и общепризнанные авторитетные ученые, так и исследователи с сомнительной репутацией, известные как  «альтернативные ученые», но имевшие, тем не менее, официальные научные степени и заслуги)

 

Предположим, мы исключили Исаака Ньютона из списка «науки» и поместили его в список «религии», поскольку он писал больше о последней теме, чем о первой. Предположим, мы вычеркнули Дипака Чопру из списка «религия» и поместили его в список «наука» на том основании, что он часто использует слово «квант» (речь идет об одном из лидеров оккультного движения «Нью-Эйдж», индийском враче и писателе). И предположим, что мы сделали то же самое с культом Небесных врат, потому что они говорили о кометах и инопланетянах. Мы могли бы с помощью такой тактики выставить науку довольно глупой для людей, которые мало что о ней знают, точно так же, как новые атеисты способны выставить религию глупой для людей, которые мало что о ней знают.

 

Таким образом, у нас есть еще одна причина, по которой «религия» оказалась трудным понятием для определения, и которая заключается в политическом и полемическом интересе некоторых к тому, чтобы дефиниция вышла определенным образом. И этот интерес имеет свои корни – как и многое другое в современности – в отступническом проекте вытеснения того, что когда-то было христианским миром.


  • Vadim Sharov это нравится

#67
Vadim Sharov

Vadim Sharov

    Завлаб

  • Модераторы
  • 4 275 сообщений

Очень глубоко!



#68
Vadim Sharov

Vadim Sharov

    Завлаб

  • Модераторы
  • 4 275 сообщений
Политические аспекты просветительства.
 
Дмитрий Евстафьев
И причины нетерпимости либералов к чужому мнению тоже мне ясны. Они к дискуссии не готовы, им не на что опираться. Им нужна монополия на слово. Когда говорят только они. 
И необразованность тоже объяснима. Либерализм стал религией, а значит, знать, читать можно только "дозволенное". Всё остальное - грех страшный.
И страшная, иррациональная, кажется, нетерпимость к отступникам.... Совсем всё понятно. Объяснимо, во всяком случае. Секта - есть секта. 
И их готовность тупо повторять устаревшую методичку не удивляет. Это просто необходимый набор слов, мантра. Положено и все. Символ лояльности, пропуск в клуб. Когда я в 5й раз прочитал у разных, незнакомых друг с другом людей, вполне адекватных, казалось бы, одну и ту же банальность про комарика с фонариком, даже это стало понятно. 
https://t.me/dimonundmir/3239

Профессор пишет про российских либералов, а видишь родимые пятна просветителей - российский докинзианцев. Впрочем, учитель Панчина (в прямом смысле, научный руководитель) был заместителем господина Навального в постболотным Комитете Российской оппозиции. Известная просветительница Ася Казанцева, создавшая учение про физиологическое различие  мозгов либерала от консерватора ватника, пропагандировала свою парадигму среди актива кандидата в Президенты России Ксении Собчак. - ВШ

  • Paulus это нравится

#69
Vadim Sharov

Vadim Sharov

    Завлаб

  • Модераторы
  • 4 275 сообщений

В интернете часто сталкиваюсь с агрессивным дилетантом (АД тм). Вооруженный википедией и экспресс лекциями кружка просветителей имени Панчина, он бегает по соцсетям и учит профессиональных биологов биологии, химиков химии, физиков ядерной физики и т.д. Другой подвид АДа, свидетель СССР, он ссылается на достижения Презента-Лысенко, критику СТО, ГОСТ советской колбасы и печалится, что "Логику" больше не преподают. Думаю, что стоит эти два подкласса АД переключить друг на друга для полной аннигиляции. Но вспоминается сериал "Теория Большого взрыва". А вдруг они найдут друг друга!?



#70
Paulus

Paulus

    Завлаб

  • Резидент
  • PipPipPip
  • 132 сообщений

Не могу не поделиться с участниками форума очередной интересной статьей американского академического ученого,  философа-неаристотелиста Э.Фесера (Edward Feser).

Напечатана она была в консервативном журнале Клермонтского института (Claremont institute):  https://americanmind...state-religion/

 

Мне статья  показалась весьма интересной и тематически связанной со многими публикациями в этом разделе форума. Полагаю, что она дает пищу для размышлений.  Особенно интересны философский и  культурологический аспекты понимания науки и ее роли в современном мире. 

 

Публикую этот материал здесь полностью  в переводе.

 

"Мы заложники священнослужителей нетерпимой веры.

[По мере того как наша нация оказывается охваченной насилием и находится под угрозой краха режима, вопросы власти становятся все более актуальными. Мы верим, что власть в свободном обществе принадлежит народу и его представителям, и мы ненавидим кражу этой власти “экспертами” из наших бюрократических правящих классов. Мы представляем это эссе, чтобы помочь разоблачить и сформулировать один важный способ, которым власть была украдена у народа и передана неизбранным диктаторам во имя “Науки”.—Примечание редакции]

Пол Фейерабенд (1924-1994) был воплощением ужаса философии науки конца 20-го века. Он наслаждался озорством, сочетая обширные знания в области науки и ее истории с такими выходками, как подстрекательство креационистов, игра в адвоката дьявола для астрологии и призыв к “отделению науки от государства”.

Тем не менее, он обеспечил себе место в научном пантеоне, потому что он блестящий, чрезвычайно начитанный и забавный - и его взгляды, если их правильно понять, важны и сложны. Несомненно, этому способствовало то, что он человек левых взглядов, хотя он и говорил вещи, которые часто критиковались за то, что они были помощью и утешением для религиозных правых.

Фейерабенд когда-то был назван “злейшим врагом науки” престижным журналом Nature. Но даже случайный читатель может увидеть, что на самом деле Фейерабенд выступал не против науки, а против сциентизма, превращения науки в идеологию, а ее практиков-в светское духовенство.

“Я очень высокого мнения о науке, - написал он однажды, - но я очень невысокого мнения об экспертах”. По его мнению, ученые слишком часто превращали науку в “тиранию”, заявляя о своих правах в отношении направления государственной политики, которую не разделяет ни одна другая группа интересов в демократическом обществе. Через систему образования они навязывают согласие с полезными, но ошибочными и ограниченными теоретическими абстракциями, как если бы они были обязательными догмами.

Будь он жив сегодня, что бы подумал автор книги “Как защитить общество от науки” о недавних событиях? Присоединился бы он к резкому осуждению всего скептицизма по поводу изоляции, которая повлекла за собой уничтожение рабочих мест и жизненных сбережений миллионов простых трудящихся? Был бы он впечатлен “объективностью” экспертного совета, который поначалу настаивал на одном мнении, а затем внезапно отказался от него, когда это стало политически целесообразным? Задавать эти вопросы - значит отвечать на них.

Основными источниками взглядов Фейерабенда на надлежащую роль науки в плюралистической демократии являются его книга "Наука в свободном обществе" (1978) и несколько эссе в третьем томе его собрания философских работ. В его аргументации есть три основных компонента.

Первое: наука как институт и либерализм как его внутренняя философия взяли на себя ту роль, которую Церковь и ее теология играли в средневековом обществе.

Второе: доводы в пользу этого поглощения основываются на предполагаемом превосходстве методов и результатов науки, но рушатся при ближайшем рассмотрении.

Третье: при последовательном применении самое мощное выражение либеральной идеи—защита свободы слова Джона Стюарта Милля в книге "О свободе" —говорит скорее против, чем в пользу гегемонии сциентизма. Давайте рассмотрим эти темы по очереди.

Церковь науки.

 

Фейерабенд утверждал, что научный рационализм-это “секуляризованная форма веры в силу слова Божьего”. Как и Священное Писание, наука считается стоящей вне всех других человеческих систем верований и практик и имеет право судить их, не будучи судимой ими.

Приверженцы научного рационализма действуют подобно священникам-хранителям этого откровения, распространяя его среди остального общества и указывая им, как его интерпретировать и применять. Подобно прелатам в средневековой церкви, их авторитет и авторитет учреждения, которое они представляют, представляются бесспорными.

Если утверждения какой-либо другой системы убеждений противоречат тому, что говорят ученые, считается, что эти другие системы должны измениться, чтобы соответствовать науке, и никогда наоборот. Критически мыслить-значит мыслить в соответствии с наукой, а не критиковать саму науку.

Система образования прививает эти взгляды наряду с различными достижениями науки, точно так же, как религиозное образование прививает теологические доктрины и безоговорочное их принятие. Таким образом, науке предоставляются права и привилегии, которых нет ни у одного другого института в обществе—ни у семьи, ни у Церкви, ни у государства. Фейерабенд пишет:

Общество...и его институты подвергаются самой суровой и зачастую самой несправедливой критике, и это уже на уровне начальной школы. Но наука исключена из критики. В обществе в целом мнение ученого воспринимается с таким же почтением, с каким не так давно принималось мнение епископов и кардиналов.

Правда,  граждан не принуждают физической силой принимать требования науки. Но, по мнению Фейерабенда, это отражает намного  большую общую либеральность современных обществ, а не что-либо в самой науке. 

“Еретики в науке, - писал он, - все еще страдают от самых суровых санкций, которые может предложить эта относительно терпимая цивилизация”. К ним относятся, как к презренным чудакам и фанатикам, которым можно неохотно позволить иногда говорить, но никогда не следует слушать. Обращение к науке принято для того, чтобы уладить все респектабельные споры. Scientia locuta, causa finita - наука высказалась - дело закрыто.

 

Более того, как и в случае со средневековой Церковью, все это поддерживается властью государства. Опять же, научные претензии, наряду с уважением к ним и к науке как институту, прививаются гражданам через систему государственного образования. Налогоплательщики вынуждены финансировать огромные расходы на научные исследования и распространение научных идей, независимо от того, согласны они с ними или нет.

 

По вопросам государственной политики в целом  принимаются во внимание только мнения ученых.  Например, когда государство занимается здравоохранением, оно будет финансировать только лекарства, одобренные учеными, но никогда не китайскую фитотерапию и иглоукалывание, исцеление верой, советы знахарей Хопи или вуду—даже если граждане, которые оплачивают счета, предпочтут последние средства.

 

Гегемония науки, тем не менее, обычно представляется так, как если бы она была просто частью нейтральных рамок, предоставляемых современным либеральным государством. Но нейтралитет либерализма, по мнению Фейерабенда, сам по себе является притворством. Белые западные либеральные интеллектуалы изначально утверждали, что утверждают равенство всех людей, независимо от их традиций. Но это равенство “не означало равенства традиций; оно означало равенство доступа к одной конкретной традиции”, а именно к либеральной и научной традиции, поддерживаемой белыми западными интеллектуалами.

 

Затем эти интеллектуалы попытались быть более чувствительными к альтернативным традициям. Но они сделали это, переосмыслив эти традиции таким образом, чтобы они соответствовали их собственным либеральным и научным предположениям, особенно преуменьшая метафизические убеждения, которые плохо согласуются с этими предположениями. Таким образом, “они могли бы выдавать себя за понимающих друзей незападных культур, не подвергая опасности превосходство своей собственной религии: науки”.

 

Иллюстрации точки зрения Фейерабенда повсюду вокруг нас. Подумайте, например, о бесстыдной тавтологической уверенности выдающегося современного либерального философа Джона Ролза в том, что либеральная концепция справедливости нейтральна между всеми “разумными всеобъемлющими доктринами”—где “разумная всеобъемлющая доктрина” - это только та, которая готова принять либеральную концепцию справедливости. Или подумайте о том, как либералы берут на себя смелость решить, что если приверженцы какой-либо религии (ислама, например) говорят вещи, которые не соответствуют либерализму, то они не должны представлять “подлинную” форму этой религии.

 

Апологетика сциентизма.

Таким образом, считает Фейерабенд, Просвещение просто заменило догматизм религии догматизмом сциентизма. Но у сциентизма, как и у религии, есть апологетика. Его сторонники утверждают, что у них есть убедительные аргументы в пользу придания науке этого гегемонистского статуса. С одной стороны, утверждается, что наука обладает методом, превосходящим все альтернативы; с другой стороны, утверждается, что она дала превосходные результаты. Но Фейерабенд считает, что такие утверждения ложны или, в лучшем случае, вызывают вопросы.

Начните с вопроса о методе. Во-первых, сама идея “научного метода” является изобретением философа, и, как известно, весьма проблематичной. Традиционная идея, восходящая к Фрэнсису Бэкону, состоит в том, что научный метод предполагает проверку теорий с помощью индуктивных рассуждений на основе теоретически нейтральных наблюдений. Но к середине 20-го века каждый аспект этой модели получил тяжелые удары от философов науки.

Наблюдение, на самом деле, всегда связано с теорией, а вовсе не нейтрально между теориями. Каждое описание того, что наблюдается, требует какой-либо концептуализации, и то, как это делается, определяется исходными теоретическими предположениями. Какие именно свойства наблюдаемого явления имеют отношение к индуктивному выводу о ненаблюдаемых случаях, также определяется исходными теоретическими предположениями.

 

Кроме того, теория недостаточно определяется данными наблюдений в том смысле, что всегда существуют альтернативные теории, одинаково совместимые с одними и теми же наблюдениями. Поэтому предположение о том, что индукции достаточно  для однозначной проверки одной теории, исключая другие, является иллюзорным.

 

Учитель Фейерабенда, Карл Поппер, как известно, пытался решить эти проблемы, утверждая, что научный метод-это попытка фальсифицировать, а не проверять теории. Но модель Поппера не менее чревата трудностями, чем традиционная. Теории никогда не проверяются изолированно, но всегда в сочетании с другими теориями и исходными предположениями. Следовательно, экспериментальное тестирование само по себе не может сказать нам, что следует отбросить именно ту теорию, которую мы тестируем, а не одну из связанных с ней теорий или исходных предположений.

 

Кроме того, вероятностные утверждения являются частью науки, но по своей природе они не фальсифицируются случаями, когда предсказанное явление не появляется. Некоторые принципы (такие как законы сохранения и предпочтение простых и объединяющих теорий [имеется в виду ряд научных принципов - например, принципы парсимонии - предпочтения более простых объяснений сложным, предпочтения более обширных по объяснительной силе теорий, менее объясняющим, одной теории комплексу из нескольких и т.д. - примечание Paulus'а]) настолько важны для современной концепции науки, что фальсифицировать их означало бы отказаться от самой науки. И так далее.

 

Все это-шаблонная философия науки, и эти пункты во многом предшествуют работе самого Фейерабенда. Его главный вклад в эту историю касается его второго пункта о научном методе, который заключается в том, что даже если предложения, выдвинутые философами, были беспроблемными, история показывает, что ученые на самом деле все равно им не следуют. Фейерабенд защищал это суждение наиболее подробно в своей самой известной книге "Против метода" (1975), которая, как известно, превращает Галилея в образец ученого, который не придерживался обычных предлагаемых канонов научной рациональности.

 

Модель Коперника, которую отстаивал Галилей, не была получена ни путем тщательных индуктивных рассуждений на основе нейтральных данных наблюдений, ни оставлена перед лицом очевидной фальсификации. Она разрабатывалась постепенно и по частям, несмотря на серьезные возражения, на которые поначалу нельзя было ответить, и противоречила как хорошо подтвержденной теории, так и свидетельствам чувств, как это тогда понималось.

Галилею пришлось разработать сложное и умозрительное теоретическое обоснование для отказа от наиболее естественного прочтения этих эмпирических данных. Ему даже приходилось полагаться на риторические уловки. На самом деле, утверждает Фейерабенд, если приверженность стереотипным канонам метода считается отличительной чертой респектабельной науки, то церковники, которые сопротивлялись выводам Галилея, выгодно отличаются от него. Фейерабенд писал:

Церковь во времена Галилея не только держалась ближе к разуму, как он определялся тогда и, отчасти, даже сейчас: она также учитывала этические и социальные последствия взглядов Галилея. Её обвинение Галилея было рациональным, и только оппортунизм и отсутствие перспективы могли бы потребовать пересмотра дела.
 

 

В целом, утверждал Фейерабенд, ученые на самом деле руководствуются в выборе теории не только эмпирическими данными, но и соображениями философского, эстетического и социального характера. Не существует специального метода, характерного для их работы, и на самом деле самые интересные и важные достижения в науке не произошли бы, если бы они ограничились каким-либо из ограничений, которые, как утверждается, определяют “научный метод”.

Фейерабенд, как известно, пришел к выводу, что единственный принцип, который правильно описывает реальную научную практику, - это “все идет”[anything goes] (хотя некоторые из его критиков ошибочно восприняли это замечание как предназначенное для передачи нормативного принципа).

Тем не менее, существует общая для ученых методологическая тенденция, которая подводит нас к третьему пункту Фейерабенда о методе. По его мнению, ученые склонны заменять богатство и сложность реальной, конкретной эмпирической реальности абстрактными математическими моделями. Когда некоторые аспекты мира обычного опыта оказываются трудно вписывающимися в модели, у них возникает соблазн отрицать реальность этих аспектов, а не признавать, что модели являются просто абстракциями и как таковые не могут охватить всю реальность в первую очередь. То, что математическая абстракция технологически полезна и захватывает часть физической реальности, не означает, что она захватывает ее целиком.

 

Таким образом, представление о том, что наука обладает особым методом, оправдывающим предоставление ей привилегированного места в обществе, по мнению Фейерабенда, является просто тенденциозной философской доктриной, которой граждане плюралистической демократии обязаны не больше, чем любой другой подобной доктрине. То же самое, утверждает он, относится и к утверждению, что наука дает результаты, превосходящие результаты любой другой практики или системы убеждений.

 

Сторонники сциентизма указали бы, скажем, на сравнение относительных достижений ракетостроения и религиозного опыта и предположили бы, что превосходство первого очевидно. Фейерабенд отвечает:

Но мистика, который может покинуть свое материальное тело и встретиться с Самим Богом, вряд ли впечатлит тот факт, что тысячи людей, используя миллиарды долларов налоговых денег, преуспели в том, чтобы положить два завернутых тела на горячий и высохший камень, Луну, и он будет сожалеть о снижении и почти полном разрушении духовных способностей человека, что является результатом материалистически-научного климата нашего времени.

 

Фейерабенд прекрасно понимает, что подобные замечания вызовут возмущение и насмешки. Но такие ответы упустили бы  из виду то, что в реальности было его точкой зрения. Ведь вопрос о том, является ли мистический опыт (или томистская метафизика, или традиционная китайская медицина, или что-то еще) достоверным источником знаний и дает какие-то результаты, которые более или менее важны, чем результаты науки, на деле сам по себе не является научным вопросом. Это чисто философский вопрос, и сциентизм просто предполагает, не доказывая, что его ответ на него правильный [иначе говоря, сциентизм, указывая на достижения науки в определенной материальной области, диктует безоговорочное и всеобъемлющее принятие одной философской метафизической модели мира, даже не помышляя о её доказывании - примечание Paulus'а].

 

Мистик может посчитать свои методы такими же законными, как и методы науки, и способными  дать гораздо более важные результаты. Он может быть прав в этом, а может и ошибаться, но наука не может сказать нам ни того, ни другого, и у сциентизма нет аргументов, не вызывающих вопросов, которые могли бы сказать нам то же самое.

Разделение науки и государства

Всегда стремясь шокировать, Фейерабенд иногда описывал свою позицию как “релятивизм”, но на самом деле он явно отвергал то, о чем думает большинство людей, когда слышит этот термин, а именно тезис о том, что все взгляды одинаково верны или ложны. Что он действительно одобрял, так это плюрализм, который не позволял какой-либо одной традиции, включая науку, политически доминировать над всеми остальными в демократическом обществе. Его позитивная защита этой точки зрения была, по сути, адаптацией Милля о свободе.

Милль привел четыре основных аргумента в пользу свободы выражения своего мнения, и Фейерабенд последовательно применяет их, чтобы сделать вывод, что наука не должна иметь большей гегемонии над обществом, чем Церковь.

Во-первых, любое мнение, которое мы пытаемся подавить, на самом деле может быть истинным, так что, подавляя его, мы можем ввести себя и других в заблуждение. Милль указал, что предполагать обратное-значит претендовать на непогрешимость. Тем не менее, никто (кроме папы римского, говорящего ex cathedra) даже не претендует на непогрешимость; конечно, либералы и ученые этого не делают. Но в этом случае они не могут последовательно утверждать, что некоторые взгляды следует рассматривать как выходящие за рамки и совершенно недостойные нашего внимания.

Во-вторых, даже ошибочные и непопулярные позиции, как правило, содержат по крайней мере крупицу истины, в то время как правильные и популярные позиции никогда полностью не свободны от ошибок. Следовательно, если мы хотим приблизиться к истине, нам нужно позволить этим конкурирующим мнениям сразиться на публичной площади, чтобы их приверженцы могли учиться друг у друга.

В-третьих, даже когда какое-то популярное мнение истинно, его приверженцы склонны становиться догматичными и поверхностными в своем понимании аргументов в его пользу, когда им не приходилось серьезно бороться с конкурирующими взглядами.

В-четвертых :  наконец, даже понимание  смысла правильного мнения имеет тенденцию теряться, когда его оспаривание никогда не допускается. Это становится банальностью, которую скорее повторяют, чем понимают.

Милль подчеркнул, что недостаточно просто выслушивать непопулярные мнения неохотно и поверхностно. Нужно попытаться интерпретировать их в максимально сочувственной и убедительной форме, если вы хотите узнать, какая истина может быть в них и какие слабые стороны могут скрываться в более популярных мнениях.

Кроме того, подчеркивал Милль, недостаточно, чтобы выражение непопулярных мнений не было запрещено законом. Не должно быть никаких социальных санкций против их выражения. Действительно, он считал социальное давление более коварным, чем государственный контроль. Используя эту особенность, Милль говорит:

Общество...практикует социальную тиранию, более грозную, чем многие виды политического угнетения, поскольку, хотя обычно она и не поддерживается такими  же крайними мерами наказания, она оставляет меньше возможностей для побега, гораздо глубже проникает в детали жизни и порабощает саму душу.

 

По мнению Фейерабенда, когда наука присваивает себе привилегии, подобные описанным выше, она нарушает эти миллианские принципы. Сторонники сциентизма подавляли бы взгляды, которые противоречат преобладающему научному мнению, подавляя их и препятствуя их выражению в системе государственного образования. Таким образом, они неявно заявляют о непогрешимости, о которой в других контекстах они бы сказали, что её никто не имеет. Они также не учатся у своих критиков, превращая науку в идеологию, а ее результаты - в набор клише, которые не поняты, но повторяются роботизированно.

Именно в свете приверженности Фейерабенда миллианскому либерализму следует понимать его более известные заявления. Он произнес “троекратное ура фундаменталистам”, которые получили равное время для преподавания  креационизма и эволюции в учебниках в 1970-х годах. Это вовсе не потому, что он поддерживал креационизм; он тот час же заметил, что креационисты были бы такими же тоталитарными, если бы у них были привилегии, которыми обладает наука. Это потому, что он предпочитал дебаты, а не подавление.

Точно так же, хотя он и сказал, что “астрология наводит на меня скуку до слез”, Фейерабенд сыграл роль "адвоката дьявола" в ее защиту в ответ на помпезное публичное заявление 1975 года, осуждающее ее, которое было подписано 186 учеными, включая восемнадцать лауреатов Нобелевской премии. Он показал, что подписавшие просто не понимали или не хотели понимать фактические взгляды людей, которых они осуждали, а просто повторяли клише и основывали свои доводы на своем авторитете как ученых, а не на аргументах, отражающих знание предмета.

Хотя Фейерабенд и не был религиозным, он  сравнил подписантов с практикой Церкви в том, что касается тщательного усвоения и ответа на аргументы еретиков, которых она осуждает, причем его сравнение было не в пользу подписантов. Опять же, Фейерабенд предпочитал споры между мнениями, а не обвинения, подавление и апелляции к власти. По его мнению, ни Церковь, ни наука не должны допускать подобной тактики.

Таким образом, сциентизм, по мнению Фейерабенда, эпистемически опасен. Во имя рационализма эта идеология на самом деле способствует иррациональному догматизму. Но он также считал это морально неправильным. Все согласны с тем, что потребитель имеет право принимать или отклонять советы таких экспертов, как сантехники и автомеханики, и что пациенты имеют право принимать или отклонять советы врачей. Потребители и пациенты - это те, кто оплачивает счета, и те, на чью жизнь это влияет. Даже если они ошибаются, а эксперты правы, эксперты просто не имеют права принимать окончательное решение по таким вопросам.

Но и там, где речь идет об отношениях между учеными и другими гражданами, дела обстоят точно так же. По мнению Фейерабенда, у ученых не больше прав заставлять налогоплательщиков финансировать свои исследования, чем у сантехников и врачей есть право заставлять потребителей платить за свои услуги, если они этого не хотят. Граждане также не обязаны принимать научное мнение в целом, а не выбирать и выбирать из его результатов. “Ученые-это продавцы идей и гаджетов”, - писал он, а не “Первосвященники Правильной жизни”.

Граждане также не обязаны позволять научным соображениям превалировать над другими аспектами проблемы - не больше, чем потребитель должен позволять советам автомеханика превалировать над бюджетными соображениями, или не больше, чем пациент должен позволять рекомендации врача по определенному лечению превалировать над соображениями о том, как это повлияет на его качество жизни.

Там, где советы ученых по какому-либо вопросу государственной политики имеют значение, гражданам рекомендуется отнестись к ним серьезно. Но человеческая жизнь многогранна, и всегда есть ненаучные соображения, которые также необходимо учитывать. Ученые как таковые не обладают бОльшим опытом в этих вопросах, чем кто-либо другой, и, следовательно, не имеют права решать относительную важность научных и ненаучных аспектов вопросов политики.

Фейерабенд проводит следующую аналогию. Если бы в интересах национальной обороны мы позволили военным соображениям превзойти все остальные, мы могли бы убивать врага гораздо эффективнее. Но мы также рискуем быть втянутыми в серьезную аморальность на поле боя и в нездоровую милитаризацию общества. Взгляд на мир исключительно через военную призму привел бы к туннельному видению. Но то же самое относится и к взгляду на мир исключительно через научную призму.

Таким образом, Фейерабенд призвал к “отделению науки от государства”, хотя, на самом деле,он имел в виду вовсе не науку, а сциентизм, который он хотел полностью отделить от правительства. Не нужно соглашаться со всем, что он сказал (и я, конечно, не согласен), чтобы считать это полезным противовесом иногда чрезмерному уважению к мнению экспертов, которое характеризовало кризис COVID-19.

Подумайте о том, что во имя науки сотни миллионов людей по всему миру были помещены под домашний арест и остались без работы. Больным и пожилым людям было запрещено находиться в комфорте своих семей, и во многих случаях они умирали в одиночестве. Защитники изоляции переместили стойки ворот, первоначально стремясь предотвратить переполнение больниц, но затем, как только это было сделано, начали искать новые обоснования.

Эксперты бесстыдно позволяют политическим соображениям определять, насколько строго применять политику социального дистанцирования к различным группам. В некоторых случаях сами они не следовали правилам, которые они навязывали  другим, и даже привлекали для оправдания этого культы личностей. Хотя вирус представляет серьезную опасность в основном для пожилых людей и тех, кто уже страдает от других серьезных заболеваний, даже здоровые люди были помещены в карантин. Модели и оценки смертности, которыми руководствовалась политика, неоднократно пересматривались.

Тем не менее, мотивы  ученых, которые бросили вызов доминирующим взглядам, были подвергнуты сомнению, а скептиков резко осудили и даже подвергли цензуре. Шибболет “Наука!” стал универсальной остановкой для разговоров и заменой мысли [шибболет - библейское слово, вошедшее в научный лексикон культурологов и историков, обозначает опознавательный культурный маркер, по которому свой отделяется  от чужого, врага - примечание Paulus'а].

По мере того, как политкорректность смещает центр тяжести либерализма влево, преклонение государства перед наукой становится все труднее оправдать. Правительство теперь больше поддерживает такие медицинские методы лечения, которых в то время, когда Фейерабенд писал, оно избегало во имя науки. Проснувшиеся экстремисты требуют, чтобы медицинская практика и академический наем в области естественных наук соответствовали эгалитарным политическим желаниям, а некоторые принимают программу социальной справедливости даже в элементарной арифметике. Даже претензия на научную объективность, которую либерализм дает своей левой рукой, теперь отбирается его крайней левой рукой.

Эти события иллюстрируют то, как научная практика иногда может быть произвольной, догматичной, авторитарной, политизированной, ограниченной, подверженной ошибкам и разрушительной для других социальных ценностей — как и предупреждал Фейерабенд. Это не означает, что COVID-19 не является серьезной проблемой (это действительно проблема) или что блокировка изначально не была оправданной (и это было оправданным шагом). Но опыт, который не признает своих собственных ограничений, отнимает у нас столько же, сколько и дает, и иррационализм никогда не бывает более опасным, чем когда он облачен в рационалистическую одежду.

Последнее слово Фейерабенда по этому вопросу должно быть нашим собственным: “Самая трудная задача требует самой легкой руки, иначе ее выполнение приведет не к свободе, а к тирании, гораздо худшей, чем та, которую она заменяет”.

 


  • Vadim Sharov это нравится

#71
Vadim Sharov

Vadim Sharov

    Завлаб

  • Модераторы
  • 4 275 сообщений

Великолепный текст, нужно обдумать!




Количество пользователей, читающих эту тему: 0

0 пользователей, 0 гостей, 0 анонимных